Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

(no subject)

Поразительный текст.

Влад Шурыгин /ФБ/

Не удивляйтесь этому тексту. У меня было много времени подумать над главным в жизни. И я должен был его написать.

ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ ЗНАКОВ НА ИСПОВЕДЬ

...Так вышло, что я вырос в семье известного военного журналиста. Известного, не званием и должностью, а своим талантом. Талантом писать ярко, образно. Я очень гордился и горжусь им, хотя уже полгода его нет с нами. Настолько «очень», что в первые недели учёбы в военном училище мне это не раз выходило боком. Я всем подряд пытался рассказать о нём, напомнить о нём и не понимал, что со стороны это выглядит просто глупо и вызывающе. Тогда я первый раз в жизни столкнулся с тем, что чужая (хотя и близкая по крови!) судьба и слава к тебе не имеет никакого отношения, и ты должен строить свою собственную с «нуля». Я был слишком «домашним» тогда и не понимал «азов» военной дисциплины и субординации. И меня со всем армейским рвением взялись им обучать! Двадцать восемь нарядов за пять месяцев! Кто служил, тот оценит эту цифру! Я до сих пор не знаю, как умудрился сдать первую сессию…
Всё это происходило в стенах славного Львовского военно-политического училища, куда я поступил не без помощи на экзамене по сочинению, где подполковник Кривошея ткнул пальцем в две грамматические ошибки. Это был первый «кредит», который я получил от жизни. Буду с вами честным - я был в довольно большой (а в нашем училище это было почти нормой) группе «блатных». Тех, кто поступил в училище «с помощью» или «при участии», а кое-кто и просто «по отдельному указанию». Таких у нас была, наверное, треть. Училище было самым элитным в Советской армии…
Но за следующие четыре года учёбы я ни разу не получил никакой помощи от своего отца. Никто и никогда не видел его в эти годы в стенах училища, никому он не звонил и никогда он не решал мои проблемы. Ни с сессиями, ни с отпусками, ни с «залётами». Я знаю, что эти строки читают мои однокурсники и товарищи, и перед их строгим судом врать не могу. Я учился сам, сам набивал шишки, сам получал опыт и взрослел. И к третьему курсу я был уже верной частью «толпы» (так мы называли свой коллектив) и считал «за счастье за неё подписаться». И уже не играло никакой роли, кто, откуда, и у кого кто папа или дядя.
Только на третьем курсе я неожиданно осознал, что вообще-то собираюсь быть журналистом. Наш учебный процесс был выстроен по принципу: «журналистом можешь ты не быть. А вот комвзвода быть обязан!» Военные дисциплины составляли львиную часть предметов и всерьез с будущей профессией мы сталкивались только на стажировке после третьего курса в дивизионных газетах…
Это было удачное совпадение, что мой выбор профессии, вдруг, совпал с моими способностями. Точно так же я мог тогда понять, что писать не моё…
А потом был четвёртый курс и распределение. Вот тогда нас снова разделила жизнь. Разделила совершенно несправедливо. Чем всё когда-то началось, тем и закончилось. «Блатные» поехали служить в достойные и перспективные места, остальные кто куда. Я снова стал «блатным»…
Юношеский бунт («Хочу в Афганистан!») не помог. За меня всё было решено. Войска ПВО страны. Газета «На боевом посту» Москва…
Так я поучил кредит, который закабалил меня на всю мою оставшуюся жизнь.
Мне было мучительно стыдно, что я здесь, и что все те, с кем я учился, прекрасно знают, почему я здесь. Что кто-то вместо меня поехал в Афганистан или на Дальний восток. И этот стыд постоянно точил мне сердце наждачным камнем. Ответить на это я мог только одним – я должен был стать не просто хорошим журналистом, а лучшим! Доказать, что всё было не зря. И я старался, всё больше втягиваясь в ремесло, открывая в нём и в себе особую силу - силу Слова…
Но до самого конца своей службы в военной прессе, несмотря на то, что за четыре года я стал отличным (не хвастаясь) военным журналистом, я отчаянно страдал от этой своей «неполноценности». Неполноценности человека, который получил судьбу «из-под полы».
И так продолжалось до декабря 1990, когда одно интервью круто изменило мою жизнь.
…После долгой беседы с Александром Прохановым о его феноменальной по своей футурологии и провидчеству статьи «Трагедия централизма», мне совершенно неожиданно поступило от него предложение перейти на работу в только-только созданную газету Союза Писателей СССР «День». Газету жёсткую, яркую, откровенно «красную», антилиберальную, горой стоявшую за СССР, который к этому моменту уже со всех сторон подтачивали грызуны сепаратизма и антисоветчины. Судьба впервые дала мне право выбирать самому, и я не думал ни дня! С мая я стал военным корреспондентом «Дня». А всего через три с половиной месяца грянул август 1991-го!
За три дня газета стала «газетой путчистов», нас стали таскать в прокуратуру на допросы, выясняя степень участия каждого в августовских событиях. А ещё через два месяца мне поступил приказ оставить газету и убыть в распоряжение кадров для дальнейшего назначения. В неофициальной беседе мне предложили «отсидеться» в одной из армейских газет ГСВГ…
Надо было выбирать. А точнее выполнять приказ…
И в 1991 году между карьерой в военной прессе Российской армии я совершенно осознанно выбрал работу в газете «День», которую уже к этому моменту уже заклеймили как «красно-коричневую» и «коммуно-фашисткую». Наверное, именно в этот день – я его очень хорошо помню – я впервые столкнулся с тем, что значит офицерская честь и присяга. День выбора. Принять то, что произошло со страной и «встроиться» в общий тогдашний мейнстрим – «Хуже не будет! А Ельцин наш, русский мужик!»? Или уйти в оппозицию, где тогда было очень трудно.
И тогда я подал рапорт на увольнение, в котором написал, что не признаю новую власть, а единственный приказ, который готов выполнить, это приказ об аресте Ельцина. Я отдавал себе отчёт, что отрезаю себе все пути в новое светлое либеральное будущее и получаю клеймо «путчиста» и «коммуно-фашиста». В октябре 1991 года я ещё совершенно не представлял, что меня ждёт впереди. Сколько ещё просуществует газета «День», которую тогда чуть ли не ежедневно обещали закрыть – после каждого нового номера. Не знал я и, что будет есть моя семья? Это было в 1991 году. Году, когда деньги обесценивались скоростью несущегося экспресса! Несколько месяцев мне ещё платили «армейские», но, после увольнения я оставался один на один со всеми проблемами. И финансовыми тоже! Зарплаты в «Дне» к этому моменту были почти символическими…
Пишу это не для того, чтобы рассказать, как «стойко преодолевал трудности». Нет! Пишу потому, что именно тогда начался отчёт моей собственной судьбы, которую строил только я и никто кроме меня. И за следующие двадцать восемь лет у меня никогда не было никаких покровителей, влиятельных знакомых и «толкачей». Я никогда не входил ни в один клан, не искал «спонсоров», не лез подмышки к сильным мира сего. Это я могу сказать совершено спокойно, ничуть не погрешив против совести. Всего, чего я добился, я обязан только себе, своей газете и удивительному человеку, с которым меня связала журналистская судьба – моему редактору Александру Андреевичу Проханову, с которым мы рядом прошли почти тридцать лет.
И все эти годы я доказывал себе и всем, кто был рядом со мной, что моя судьба это мой выбор! И что я выбрал не зону комфорта, не погоню за благами и положением, а свою работу, профессию, которой я когда-то выучился – военную журналистику. Пару лет назад я попытался посчитать свои командировки в «горячие точки» - сбился на ста десяти. Десять войн. Добровольцем я прошёл Приднестровье и Сербию. Моя кровь осталась на полу 20-го подъезда «Белого дама» и на камнях безымянной горы под Требине. И это тоже был мой выбор.
Бог дал мне способность словом передавать то, что я вижу, что чувствую. И, надеюсь, оно останется со мной до конца.
…Но и сегодня, спустя тридцать шесть лет после выпуска из училища, я помню, что в далёком 1984 я получил судьбу «из-под полы». И как бы я себя не убеждал, что потом не раз и не два отработал этот «кредит», но моё сердце до сих пор хватает зубами стыд. Стыд перед тем, кого я не знаю, но кому, возможно, перешёл дорогу. Я не знаю кому, но искренне прошу меня простить…

(no subject)

Хороший очерк. Кадр из прошлого.

Наталия Курчатова /ФБ/

Старый очерк весны семнадцатого года, который я тогда не опубликовала. Показался слишком лирическим

БАТАЛЬОН НОМЕР

Очерк с позиций, буквально, в саду

…Сложнее всего простить себе даже не несбыточность, но несвоевременность. В любви, рождении или нерождении детей, реализации мечты, разговоре с близкими. Или, в данном случае, в приезде на войну.
Ты можешь сколь угодно раз кидать кости судьбы, предлагая себя в работу, и, удовлетворившись их отрицательным ответом, не двигаться, не ехать, сажать капусту и обирать листовертку с яблонь. Это все полезная деятельность, но если тебе все-таки суждено что-то – лучше, чтобы это случилось быстрее.
***
Это маленький очерк о том, о чем я все еще имею поверхностное представление, и только один человек виноват в этом – я сама. Это очерк о донбасских ополченцах.
Первое опосредованное столкновение – рассказы служителей в маленькой донецкой гостинице.
- Ты не представляешь, что здесь еще в прошлом годе творилось. Сейчас такого не вообразить уже. Как-то пришел парень ополченец, снял номер, начал выпивать. И выкатил гранату. Она бежала по коридору, мы все смотрели на нее. Граната не взорвалась.
Я киваю. Странно, но мне понятно. Лет пятнадцать назад в нашем военморском доме в городке-музее была похожая история. Сын соседа сверху, классного такого каперанга-подводника, жена у него была, кстати, с Украины... так вот их сын, ушед на чеченскую, прослужил там обе кампании и вернулся то что называется ушибленным. Звали его Володей, лицо еще помню – красивый, чернявый, как говорят - с татарщинкой. Как-то, выпив и повздорив с женою, Володя выскочил на лестничную площадку с противопехотной гранатой и выдернул чеку. Но не бросил, зажал в руке. Кричал – отпущу, бляди, и вас тут всех нахрен разнесет. Его мать и моя мать стояли внизу, уговаривали не торопиться с решением. Отца-каперанга дома не было, он работал в охране сутки через что-то, как множество бывших офицеров, в одночасье ставших ненужными; ехал друг, которому позвонили. Хорошо что доехал. Они с Володей поговорили. Спустились, зажимая вместе гранату (руку у Володи уже сводило), пересекли городскую застройку и кинули гранату в Александринском парке, только сосенки вздрогнули.
…Крупный чиновник администрации ДНР рассказывает мне про приятеля – командира и одного из идеологов Республики, с которым в свое время разошлись во мнениях.
Много было спекуляций на тему политического убийства NN. На самом же деле он погиб сколь нелепо, столь и героически… Съехавший с катушек ополченец дернул гранату и упустил, она покатилась по коридору, дело было в общаге, где все двери фанерные. NN накрыл ее собою.
***
Когда я приезжаю на позиции, первое, что говорит мне Захар Прилепин, с чьей легкой руки я там оказалась – «Бойцы могут на тебя по-разному реагировать. Пойми, что многие из них после всего, что было – тяжелые невротики».
Бойцы, надо сказать, реагируют нормально.
- Гражданкой потянуло, - констатирует рядом со мною возрастной боец, обращаясь к товарищу.
- Сейчас я усилю ваше впечатление, - отвечаю я, доставая ароматизированные платочки.
Мужчина хмыкает.
***
На позициях батальона номер-который-не-могу-называть бушует степное лето. В городе еще свежий май, а здесь — уже настоящее пекло. Солнце стоит в сверкающем зените, а батальон стоит в садах, вокруг командного пункта – белая пена яблонь, абрикосов, вишенок, а вот окопы уже в степи, и когда приходишь к ним, неспортивно запыхавшись, на каблуках рыжих челси – пряный аромат раздавленных трав и свежая черная земля. На минном поле пасется коза с козлятами; они прибегают к человеку и тычутся в колени кудрявыми лбами. Не могу удержаться и шучу про козу Амалфею, которая вскормила своим молоком Зевса-громовержца.
Что говорят твои военные гены? - интересуется Прилепин.
Они одобрительно молчат, - немного прислушавшись, отвечаю я. - Похоже, им здесь спокойно.
Пока я прохаживаюсь вдоль линии окопов, прикидывая, могу ли спрыгнуть туда и затем выбраться без посторонней помощи, один боец подначивает – если, говорит, недостаточно впечатлений, можно подняться вот на ту высотку – тогда гарантированно прилетит. Боец и внешне, и повадкою напоминает моих братьев – не одного причем, а сразу нескольких – Ивана, Александра, Дмитрия, Андрея. Но его я знаю только по позывному.
- Не стоит, - говорю я, - затевать такую историю исключительно из любопытства.
Мужчины не смеются, только сдержанно кивают.
Обратно мы идем через заминированный мост. Мины против танков. Я знаю, что эти адские машинки работают только от двух центнеров, а в каждом из нас все же нет и одного, но на всякий случай стараюсь ступать след в след.
Козленок на прощание подбегает ко мне, вертится у ног, как собака.
Нельзя не погладить.
Бойцы стоят у джипа, ждут.
Когда мы уезжаем с позиций, которые вечером будут обстреляны, меня неожиданно покидает чувство гармонии и спокойствия. Я начинаю вглядываться в каждую машину по пути в Донецк. Я понимаю, что могла бы и даже хотела остаться на этом передке, где варят кашу и суп на открытом очаге, где остро пахнет раздавленная трава и зияют свежеотрытые ходы сообщения.
- Там, за ЛЭП – позиции неприятеля. – сообщает офицер.
Это очень важное в жизни знание – где неприятель, где товарищи, где козы, а где заминирован мост.
Я допускаю, что я какой-то урод, раз и навсегда перепаханный как войнами отцов и братьев, так и гранатой на лестничной площадке.
Но мало где я себя чувствовала так ровно, как на позициях батальона, номер.
Среди садов, бушующей весны.
Когда мы уже вышли с позиций и прошли на КП через полевую кухню, где нас накормили невероятным борщом, а напротив сидела молодая военная пара, муж и жена, их еще нельзя было фотографировать — родственники под Украиной, мимо деловито прочапал дедушка с великом, единственный мирный житель, кого мы здесь встретили. Он вез в багажнике охапку сирени и тюльпанов. А что вы здесь делаете? - немного офигев, спросила его я. - С дачи еду, - просто ответил дед. - А вы не боитесь? - Посмотри на меня, доча, - солидно сказал он, - чего мне теперь-то уже бояться?...
Несколько дней спустя я прилетела в Москву, мы сидели на открытой террасе «Жан-Жака» с двумя коллегами и мимо шли совершенно такие же русские люди — разве что без великов и одеты подороже. Когда я рассказала эту историю, одна из московских коллег сказала — «Наташа, я знаю что ты говоришь как есть, но мне сложно отделаться от ощущения что выдумываешь. Потому что это какая-то «Война и мир».

(no subject)

Держите.
Семён Пегов, поэт, собрат, военкор.
Не побоюсь этого сравнения, что-то мне подсказывает, что жесточайшие предъявы Лермонтова своему поколению вызывали тогда тот же сердечный трепет, что испытал я сегодня с утра, читая эти мощнейшие стихи.

Sem Pegov

***
Официальный представитель поколения сыкунов,
Расскажу от вашего имени о тайнах дрочева,
О наряженных мальчиках, обгадившихся в кимоно
При виде мыльного шара. В виду порочного
Круга, что никого никогда не спасал от стресса,
И даже в формуле вечной, где брат за брата -
Вы всегда занимались переводом стрелок.
Жаль, не дожил до вас комиссар штрафбата.
Вы, мои сверстники, коршуны и прочие одногодки,
Скрывающие лицо в наморднике из подъёбок -
Я наизусть заучил - под воздействием грёз и водки
Насколько вы бываете расхристаны и духоподъёмны,
Как вырастает в ваших глазах император-деспот -
В моменты отчаянья и надежды на жизнь другую,
Как обещания ваши с похмельем уходят в бе́спонт,
Под крысоловную дудку быта, мурча, зигуют.
Полубесполые хищники, ни одного клыка
При себе не имеющие, стёршие зубы свои за зря -
Даже тот из вас, кто душою будущего взалкал,
Не в состоянии вынести горение у алтаря.
Ваша жизнь промелькнёт беспричинно и очень быстро,
Ибо именно так погибают страхов своих холуи
И выпуская пули в поголовное дезертирство,
Бог не ставит цену за Вас - ведь в полёте пули
Есть нечто бо́льшее, что Вас навсегда дороже,
Подобное тем, кто в вечность шагнул - за Одер.
И разрывается сердца позорный орден
Даже от беглого взгляда на армию из ничтожеств.
Официальный представитель поколения духом нищих,
Говорю - вы хотели портрета, смотрите, вот он.
Пусть застынет картина, где страх пробивает днище,
Погружая сознание ваше в компост животный.

(no subject)

Это я понимаю.
В книжке «Взвод» я писал о военном - ярком и интересном - опыте Пушкина. Как этот парень рвался участвовать (и участвовал) в любых «аннексиях», что устраивала тогда Россия.
И вот потомки. Сразу видно, чьи это потомки. Не этих вот мудаков, не буду показывать пальцем. Они б Пушкину руки не подали.

«Накануне двух великих событий - дня рождения Великого Поэта и Парада Победы поговорим о том, как воевали потомки Пушкина в Великую Отечественную войну. Судьбы потомков великих людей всегда вызывают особый интерес. Тем более в том случае, если они оставили свой след в истории целой страны, и их личная судьба была тесно переплетена с судьбами всего народа.

Пушкин-партизан
Григорий Григорьевич Пушкин (1913—1997) - правнук великого русского поэта, к началу Великой Отечественной уже успел послужить в армии с 1934 года. В августе 1941 он ушёл добровольцем в партизанский отряд особого назначения. Как опытного бойца его забросили в тыл врага в самом тяжёлом и опасном в то время направлении фашистского наступления на Москву. В составе разведывательных групп Григорий Пушкин участвовал в рейдах в тылах германской армии под Наро-Фоминском и Волоколамском, где был ранен. Принимал участие в освобождении Керчи, Харькова, форсировал Днепр, принимал участие в боях на Орловско-Курской дуге. В 1943 году один пошёл в разведку и привёл языка. Победу Григорий Пушкин встретил в звании лейтенанта. Демобилизовался в 1946 году и пошёл работать в Московское управление уголовного розыска (Петровка, 38). Позже работал в типографии полиграфического комбината «Правда» мастером глубокой печати.
Пушкин-зенитчик
Сергей Евгеньевич Клименко (1918—1990), праправнук Александра Пушкина, в начале войны был сержантом, командиром приборного отделения зенитной батареи. Он защищал от немцев московское небо. Штаб Московского корпуса ПВО находился неподалеку от площади Пушкина в одном из высоких в ту пору зданий, а батарея, где служил Клименко - на площади Коммуны (ныне площадь Суворова), напротив Театра Советской армии. Два года провёл праправнук светила русской поэзии в землянке вместе со своим расчётом. Победу встретил в звании лейтенанта. В 1950 году Сергей Евгеньевич окончил Японское отделение Военного института иностранных языков, после чего был переводчиком на Дальнем Востоке. До 1979 г. работал в Государственном комитете по телевидению и радиовещанию при Совете министров СССР.
Братья Пушкины – авиатор и моряк
Братья Сергей (1925 г.р.) и Борис (1926 г.р.) Пушкины, потомки великого поэта в четвертом колене. Они ушли на войну совсем юными. 17-летний Сергей из X класса ушел в авиационное училище, после окончания которого служил в механиком-мотористом, обслуживая самолеты-штурмовки «Ил-2» и истребители разных марок, возвращая их в строй после боевых вылетов. Борис - в свои неполных 17 лет стал курсантом Морского училища в Кронштадте. Где и начал свою службу моряком-зенитчиком Краснознаменного Балтийского флота. Он был в составе орудийного расчета на лидере «Минск», затем командиром орудийного расчета на минных тральщиках, обезвреживал мины, расчищал проходы в Ирбенском проливе, уничтожал мины в акватории Рижского и Финского заливов. Демобилизовались братья в 1946 г. В Москве получили высшее техническое образование. Сергей учился в Политехническом институте, а Борис в Автомеханическом. Сергей Борисович много лет работает во Всесоюзном научно-исследовательском институте физико-технических и радиотехнических измерений. Он — лауреат Государственной премии, один из авторов первых в Советском Союзе атомных часов. С.Б.Пушкин занимал пост заместителя директора этого института по научной части. Борис Борисович без малого полвека работает на заводе «Наука» (авиационная промышленность) и на протяжении многих лет является заместителем главного конструктора. Его труд отмечен орденом «Знак Почета» и двумя орденами Трудового Красного Знамени, а, также юбилейной медалью.
Братья Кологривовы.
Война разлучила правнуков Пушкина, родных братьев Кологривовых, на 4 года, но их дороги шли в одном направлении – от Москвы и до Берлина. Старший брат, Александр Всеволодович Кологривов (1916—1968), курсант, с начала войны был направлен военкоматом в Муромское училище связи. В октябре 1941 г. он в составе стрелковой бригады Центрального фронта участвовал в сражении под Москвой. Когда немцы стояли в 18 км от столицы и обстреливали ее, часть, в которой служил командир отделения связи Александр Кологривов, стойко держала оборону в районе Красной поляны, под Истрой, под Волоколамском. В феврале 1942 г. под Вязьмой он был ранен в ногу, а после выздоровления снова направлен в Муромское училище связи. В апреле 1942 г. Александр в звании младшего лейтенанта отправляется на фронт. Командир взвода связи одной из стрелковых дивизий 2-го Белорусского фронта, Александр форсировал Одер. Под шквальным огнем противника он перевозил в лодке кабель — для того, чтобы как можно быстрее установить связь между наступавшими подразделениями наших войск.
Младший брат - Олег Всеволодович Кологривов (1919—1984), будучи студентом 3-го курса Института прикладного и декоративного искусства, вступил в народное ополчение в начале Великой Отечественной войны; боевое крещение он получил в подразделениях МПВО — тушил на крышах домов зажигательные бомбы, которые сбрасывали на столицу немецкие самолеты. 6 декабря, перед долгожданным контрнаступлением под Москвой Олега ранило в ногу осколком разорвавшейся мины. Около трех километров полз он по снегу до медпункта. В 1942 г. в составе 19-й гвардейской Като-Курганской дивизии минометчик Олег Кологривов участвовал в прорыве блокады Ленинграда. В том же году на Волховском фронте в тяжелых боях на Синявских болотах гвардии рядовой Олег Кологривов был тяжело ранен в грудь навылет. После выздоровления он участвовал в освобождении Гдова, Пскова, Порхова — на земле, кровно связанной с его великим предком, близ Михайловского. И снова был ранен. Боевой путь Олега Кологривова проходил через Прибалтику, Варшаву, Восточную Пруссию.
Всю войну братья воевали в разных фронтах, ничего не зная друг о друге. А встретились в Берлине в октябре 1945 г. на соревнованиях между фронтами по плаванию — оба были отличными пловцами. Здесь Александр и увидел своего младшего брата, имя которого объявили по радио, как занявшего 4-е место по плаванию брасом. Олег удостоился личного поздравления — рукопожатия маршала К.К.Рокоссовского и памятного подарка из его рук. После войны Александр Всеволодович работал журналистом на Всесоюзном радио, позже в редакции «Родины». Олег Всеволодович окончил Институт прикладного и декоративного искусства, работал художником на ВДНХ, а затем в художественно-конструкторском бюро по технической эстетике.
Праправнук поэта Александр Сергеевич Данилевский (1911—1969), выдающийся советский биолог, ученый с мировым именем, вся научная и педагогическая деятельность которого была связана с Ленинградским университетом, на четыре года прервал свою гражданскую работу. В июле 1941 г. Александр Сергеевич вступил в ряды народного ополчения. Его назначили старшиной роты в отдельном артиллерийско-пулеметном батальоне Василеостровской дивизии народного ополчения, а затем санинструктором. Из Красного села батальон перевели под Гатчину. Ополченцы рыли окопы, ходили в разведку, вместе с мирным населением строили дзоты. В сентябре 1941 г. А.С.Данилевский — лейтенант медицинской службы. В 1943 г. Александр Данилевский был уже помощником начальника медико-эпидемиологического отдела Ленинградского фронта. За большие заслуги в борьбе с туляремией (особо опасной болезни в условиях блокады) потомок Пушкина был награжден орденом Красной Звезды. Он закончил войну капитаном медицинской службы. В Ленинградском университете А.С.Данилевский был доцентом, заведовал кафедрой энтомологии, деканом ЛГУ. В 1962 г. защитил докторскую диссертацию, в следующем году стал профессором. За плодотворную научно-исследовательскую деятельность был награжден орденом «Знак почета». Праправнучка поэта, Марина Сергеевна Данилевская (1914 г. р.), прошла большой и трудный путь врача-фронтовика. В 1941 г. она работала в госпитале, сформированном в Полтаве и переведенном затем в Иваново. Позднее заведовала отделением одного из эвакогоспиталей хирургического профиля на Калининском фронте. С частями Первого Прибалтийского фронта Марина Сергеевна дошла до Кёнигсберга. Госпиталь, в котором служила М.С.Данилевская, по приказу командования направили на Дальний Восток. Под Владивостоком в госпитале она излечивала раненых солдат и офицеров — участников боевых действий против Японии. Осенью 1945 г. госпиталь был закрыт; капитана медицинской службы М.С.Данилевскую вместе с группой советских врачей направили в Северную Корею для ликвидации эпидемии холеры. Марина Сергеевна — кавалер ордена Красной Звезды и нескольких медалей.Вернувшись после демобилизации в родную Полтаву, М.С.Чалик (фамилия по мужу) еще более 25 лет трудилась в медицинских учреждениях города. Она стала специалистом по глазным заболеваниям. Перед уходом на заслуженный отдых работала в районной больнице Полтавы.
Георг Михаэль Александр граф фон Меренберг – немецкий офицер-антифашист (1897-1965) был правнуком Александра Сергеевича Пушкина, а также правнуком Императора Николая I и внуком Государя Александра II. Известно, что этот немецкий аристократ хотя и воевал на территории СССР в 1941 – 1942 году, но поборником нацистского режима он не был. И в биографической справке, которую историки отыскали в архивах, содержится такая информация: «неприятие нацизма вылилось в его конфликт с властями, в результате чего, продвижение графа по службе было фактически заморожено. Он дважды представал перед судом военного трибунала: первый раз - за отказ отдать честь партийным приветствием, второй раз - за надругательство над партийной эмблемой. Являлся идейным противником режима и сторонником рыцарских методов ведения боевых действий». Летом 1944 года граф Меренберг был назначен комендантом греческого острова Парос, вместо убитого британскими диверсантами и местными партизанами его предшественника. Граф скончался спустя 20 лет после окончания войны - в 1965 году».

(no subject)

Пишут друзья (по поводу программы "Военкоры. № 1"):

"На Украине постоянно манипулируют этим: а что ж эти русские открещиваются от своих же русских, погибших на Донбассе? Посмотрите, как "Россия своих не бросает"! На каждой украинской школе - мемориальная доска с фото погибшего героя, называют их именами школы. А в России что?"

А я скажу что. В России хотели назвать именем Арсена Моторолы Павлова улицу, или школу, или парк на его родине - так местные депутаты против проголосовали: кто, мол, такой.

Кто-нибудь имена этих депутатов вспомнит, узнает когда-нибудь?

В Питере сделали граффити Мотора на стене, так каждую ночь местные твари приходили её закрашивать.
Ну и так далее. Начал говорить, и самому тошно.

(no subject)

Очень важная программа. Думаю, важнее, чем с Ксенией Собчак. Ваш покорный слуга, собратья Сладков, Пегов и другие славные люди в большом разговоре про военкоров и горячие точки. Темы: молодёжь, её воспитание, наша творческая интеллигенция и война. Прямые вопросы ко власти и к министерству обороны. Заранее прогнозирую. У программы Собчак будет млн просмотров - у этой: 10 тыс.

(no subject)

Наш, нашей отличной команды, и мой лично, новый 11-серийный проект "Вечная Отечественная".
Первая серия.
Для всех интересующихся. Для среднего, старшего, младшего и патриаршего возраста.

(no subject)

Саш Коц позвонил первым.
Так получается с Сашей, что с ним я провёл все ключевые разговоры в своей жизни. Первое интервью о донбасском батальоне, первое - о партии, и вот ещё одно.

https://www.nnov.kp.ru/daily/27105/4179806/

(no subject)

Хороший текст.

Перевод @Ольга Нечаева
ВИРУС ПРИХОДИТ В ВЕЛИКОБРИТАНИЮ

Правительство Великобритании ощутило на себе определенное давление в связи с вирусом и повысило уровень опасности с "неприятно", до "несколько настораживает". Возможно, опасность будет повышаться и дальше, и достигнет уровня "слегка раздражает”, и, даже, "несколько рассержены".
Англичане не были на уровне “несколько рассержены” с массированной бомбардировки Лондона в 1940 году, когда практически закончились запасы чая.
Вирусу была присвоена категория от “изрядно утомительно” до “ужасно неприятно.” Последний раз предупреждение в категории "ужасно неприятно" было выпущено в 1588 году под угрозой Испанской Армады.
В Шотландии уровень опасности был поднят от "В бешенстве" до "Порвем эту сволочь". Других уровней в Шотландии нет. Именно поэтому солдаты из Шотландии всегда выставлялись в авангард Британской Армии последние 300 лет.
Французское правительсво вчера заявило, что поднимает уровень опасности с "Бегите" до "Прячьтесь". Выше этого в французской категоризации всего два уровня "Сотрудничайте с врагом" и "Сдавайтесь". Данное повышение было спровоцировано пожаром на фабрике белых флагов, который привел к полному поражению вооруженных сил страны.
В Италии уровень опасности был повышен от "Кричите громко и взволнованно" до "Примите грозный вид". Выше них есть всего два уровня "Бессмысленные военные операции" и "Переход на сторону врага".
Германия объявила о повышении уровеня опасности от “Полное презрение” до “Надеваем форму и маршируем”. В Германии это тоже не самые высокие уровни, кроме них есть еще "Захвати соседа", и "Сдаемся".
В это время Бельгия, как обычно, целиком ушла в отпуск, и единственную опасность для них представляет отзыв НАТО из Брюсселя.
В Испании тем временем страна готовится к спуску на воду новых подводных лодок Испанского Военного Флота. Эти потрясающие по своей красоте субмарины оснащены стеклянным дном, чтобы моряки нового испанского военного флота могли хорошо разглядеть старый испанский военный флот.
В Австралии, меж тем, уровень опасности был поднят с "без проблем", до "да с ней все норм, приятель". Остаются еще два уровня эскалации: "Блин! Кажется, придется отменить барбекю в выходные", и "Барбекю отменяется". В истории Австралии пока не было такого прецедента.
США будут рассматривать проблему следующие 3 года, пока кто-то на них не чихнет.
Русские заявили "Мы тут не при чем".
* * *
Оригинал.
UK Virus ALERT
The English are feeling the pinch in relation to recent virus threat and have therefore raised their threat level from “Miffed” to “Peeved.” Soon, though, level may be raised yet again to “Irritated” or even “A Bit Cross.”
The English have not been “A Bit Cross” since the blitz in 1940 when tea supplies nearly ran out.
The virus has been re-categorized from “Tiresome” to “A Bloody Nuisance.” The last time the British issued a “Bloody Nuisance” warning level was in 1588, when threatened by the Spanish Armada.
The Scots have raised their threat level from “Pissed Off” to “Let's Get the Bastard.” They don't have any other levels. This is the reason they have been used on the front line of the British army for the last 300 years.
The French government announced yesterday that it has raised its alert level from “Run” to “Hide.” The only two higher levels in France are “Collaborate” and “Surrender.” The rise was precipitated by a recent fire that destroyed France's white flag factory, effectively paralyzing the country's military capability.
Italy has increased the alert level from “Shout Loudly and Excitedly” to “Elaborate Military Posturing.” Two more levels remain: “Ineffective Combat Operations” and “Change Sides.”
The Germans have increased their alert state from “Disdainful Arrogance” to “Dress in Uniform and Sing Marching Songs.” They also have two higher levels: “Invade a Neighbour” and “Lose.”
Belgians, on the other hand, are all on holiday as usual; the only threat they are worried about is NATO pulling out of Brussels.
The Spanish are all excited to see their new submarines ready to deploy. These beautifully designed subs have glass bottoms so the new Spanish navy can get a really good look at the old Spanish navy.
Australia, meanwhile, has raised its alert level from “No worries” to “She'll be alright, Mate.” Two more escalation levels remain: “Crikey! I think we'll need to cancel the barbie this weekend!” and “The barbie is cancelled.” So far, no situation has ever warranted use of the final escalation level.
The USA will think about it for 3 years until someone sneezes on them.
The Russians have said “Its not us”