Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

(no subject)

Ни в одной стране мира никаких поэтов в аэропортах не видел. А у нас в Шарике - пожалуйста, Маяковский в огромную величину.
Прекрасно. Горжусь.
Давайте так в каждом аэропорту делать. У нас много поэтов прекрасных.

(no subject)

Какой отличный аэропорт в Симферополе. Насколько он круче великого множества европейских аэропортов. По всем видным показателям.
Какой замечательный праздник делают под Судаком - "Таврида". Бесплатные огромные концерты. Везде лежат бесплатные дыни - бери и ешь. Под открытым небом - театр, лекции, музыка выставки.
"Я другой такой страны не знаю".
Иногда я просто влюбляюсь в своё Отечество.
(Скорей расскажите мне что-нибудь плохое, а то вдруг я не знаю).

(no subject)

...к предыдущему посту.
Летаю много; в самолётах "Аэрофлота" всегда лежит издание "КоммерсантЪ-Уикенд". Вчера взял, почитал.
На второй странице (без личных оценок, просто констатирую) анонс юбилейного концерта Андрея Макаревича, которому надо (так пишут) сказать "спасибо", на третьей - показа фильма Илья Хржижановского (автор проекта "Дау" о проклятой России убогой), потом идёт 10-страничное эссе о начале гей-движения в США (с кучей фотографий! интонация: повесть временных лет: вот как надо, недоделки), потом Борис Барабанов увлекательно рассказывает о новейшей музыке, и первым делом я узнаю, что "Россия отстала от Украины" (в музыке) "навсегда", в конце журнала я посмотрел фото отчёты о жизни лучших людей России - запомнил Романа Абрамовича, Антона Долина и ещё несколько красивых приятных полных сил людей.
Летающие в самолётах люди должны знать о главном. Главное - вот это. "Так носят".

(no subject)

Украинские военные ведут обстрелы из минометов, СПГ-9 и стрелкового вооружения по позициям военнослужащих ДНР из минометов в Зайцево, Аэропорту, Спартаке, на севере и западе Донецка, Мариупольском направлении.
Погибать всегда тяжело, но в мае 45-го...
Хотя и не май ещё, и до 45-го брести придётся, но вы понимаете.
Главное: знают, что уже потеряли, но нет - убить напоследок.

(no subject)

СЕРЁГА БРАТ.

Сергей Шаргунов
26 октября
Руслан Бабаджанов, позывной «Лочин», на свободе.
Напомню, ополченец был задержан в аэропорту Нижнего Новгорода во время обычной проверки документов.
Руслан собирался съездить в ДНР, пересечь границу и продлить пребывание на территории России. Он, уроженец Узбекистана, и не подозревал, что в базе Интерпола на него заведена «красная карточка». Бывшая родина обвинила его в «участии в вооружённом конфликте за пределами государства без признаков наёмничества» - срок заключения от 7 до 12 лет.
Руслан прошёл самые страшные бои лета 2014 года, на Саур-Могиле прорвался через кольцо окружения, потом воевал в донецком аэропорту.
Я направлял депутатский запрос прокурору Нижегородской области с просьбой защитить человека.
Хорошо, что освобождён.
Плохо, что не сразу.
Такие ситуации не должны повторяться.

(no subject)

Хочу вам вопрос задать. Вот задаю. Очень жду ваши ответы. Вопрос в финале короткого текста ниже.

Тактичность или потворство бестактности

http://nn.mk.ru/articles/2017/10/26/zakhar-prilepin-taktichnost-ili-potvorstvo-bestaktnosti.html

Летел издалека рейсовым самолетом. Я люблю сидеть у иллюминатора, смотреть на красиво расчерченную землю, следить муравьиным движением авто; а потом любоваться на облака.

Я всегда прошу место у иллюминатора.

В этот раз я уже уютно расположился, предвкушая полет; причем так совпало, что рядом со мной на двух сиденьях никто не сидел, они остались свободными.

Мне предстоял второй долгий перелет за сутки, я не очень выспался и подумал, что, пожалуй, стоит завалиться сразу на три сиденья и поспать. А то там, на земле, меня уже ждали многочисленные дела.

За пару минут до взлета ко мне подошла крайне огорченная девушка и попросила поменяться с ней местами.

Дело в том, что через проход от меня сидел ее муж и она хотела бы видеть его. Муж в эту минуту равнодушно смотрел перед собой и в переговорах не участвовал.

– Где ваше место? – поинтересовался я.

Место ее оказалось ровно позади мужа, у прохода. Это, конечно же, было огромным расстоянием и вообще – чудовищной разлукой.

У прохода я сидеть не люблю, потому что, к примеру, едва заснешь, кому-то, сидящему посредине или у иллюминатора, захочется прогуляться по самолету, проветриться, омыть руки и лицо. Приходится просыпаться, отстегиваться, вставать. Ждать, когда человек нагуляется, снова садиться, пристегиваться, пытаться заснуть. Пока заснешь, тут и второй куда-то засобирается.

Но как я мог отказать девушке? Я не отказал. Послушный своей судьбе, я поменялся с ней местами.

Рядом со мной на новом месте сидели два огромных мужика и громко разговаривали.

С некоторой тоской я смотрел, как девушка, даже не перекинувшись с мужем взглядом, уселась на мое место у иллюминатора.

Самолет взлетел, она тут же подняла поручни, улеглась на три кресла и тишайшим образом проспала все пять часов.

Я же пять часов слушал гогот и какие-то несусветные истории двух субъектов справа, которые к тому же поднимались и, раскачивая животами, так часто ходили в хвост самолета, словно на дорожку, на посошок, выпили по канистре пива, закусывая его арбузом, несколькими арбузами сразу.

«Какой абсурд!» – думал я, стараясь относиться к произошедшему философски.

У меня вполне получалось.

Когда самолет сел, девушка все так же молча, не глядя на мужа, собралась, и они спокойно вышли, не обернувшись на меня и никак не реагируя друг на друга. Наверное, для контакта им не нужны тактильные ощущения и слова.

Не хочу похваляться, но когда я летаю со своей семьей, нам почти всегда достаются места в разных концах самолета – у нас с женою четыре ребенка, и практически никогда не удается найти шесть мест кряду.

Мы все спокойно рассаживаемся по всему самолету, от мала до велика, и терпеливо переносим сложности пути. Мне в голову не придет кого-то беспокоить – хотя, возможно, это кому-то покажется неправильным.

Я сажусь на свое место в хвосте самолета и смотрю: вот где-то посередине сидит одна дочка, девяти лет, а вот ближе к носу сидит сын, одиннадцати лет, и еще один сын сидит неподалеку, а впереди сидит еще одна моя дочь, и еще дальше – моя жена и, как птица, некоторое время оглядывается назад, а потом усаживается. И спит себе.

Дети не капризничают, потому что у нас так не принято. И мы с женой стоически переносим разлуку, мы привыкли.

Но лечу я тут позавчера по делу, очень утренним рейсом, снова намереваюсь залипнуть на три часа у иллюминатора, и тут ко мне подходит атлетического вида мужчина и говорит:

– Простите, рядом с вами сидит моя жена, она боится летать, не могли бы вы пересесть на мое место?

Понимаете мои сложные чувства? Это ведь так трогательно, когда человек любит свою жену. Тем более что жена сидит рядом и с ласковой улыбкой кивает в знак согласия: да, боюсь, я боюсь, я очень боюсь летать. Или просто кивает.

Жене на вид лет 55. И мужу столько же. Место его оказывается максимально далеко.

Извлекаю из багажного отделения свою сумку и отправляюсь в путь.

Ну, да, как я и предполагал: мое новое место посередине, непосредственно за спиной туалет, кресло не откидывается. Ручную кладь деть некуда.

Некоторое время с заметным воодушевлением и к некоторому недовольству уже усевшихся пассажиров вминаю свою сумку в чужие сумки. Потом забираюсь, как вы уже догадались, между двух мужиков, которые немедленно начинают через мою голову разговаривать о том о сем.

Через пятнадцать минут после взлета начинается паломничество в туалет, которое так и не завершается до самой посадки, мужики разговаривают, локти мне деть некуда, голову преклонить некуда; все как полагается.

Стараюсь относиться ко всему философски, и у меня вполне получается.

Но вот я думаю: во всех этих ситуациях – я веду себя правильно? Или потворствую человеческой безалаберности и бестактности? Хочется понять это. Никак не могу определиться.

(no subject)

Юбилейное. Такие вот "юбилеи" на Донбассе. Захарченко, Тимофеев (Ташкент) и Пегов о первых боях за аэропорт. Прямо с передка. Прямо с того же самого места, где прятались от украинского вертолёта. А Захарченко ещё и про жену рассказал - как её боевое крещение состоялось.
Я серьёзно. Смотрим!

(no subject)


http://stnmedia.ru/?id=40958

Скорость как преодоление сиротства
Я непрестанно куда-то еду, лечу, плыву, в крайнем случае иду

Я научился получать удовольствие от жизни в дороге. О, эти самолеты — я люблю самолеты. В самолетах я чувствую себя как дома. Мне нравятся места рядом с иллюминатором, желательно у аварийного выхода. Я усаживаюсь, прошу стюардессу меня не кормить и засыпаю еще до того, как мы взлетаем. Просыпаюсь, когда звучит объявление о том, что самолет идет на посадку. Смотрю в иллюминатор: там моя Родина, она большая. Это всегда светлое чувство: вот стелется, стремится к тебе навстречу новая земля. И это все твое, твоего народа. Не перестаю удивляться этому.

Поезда — тут несколько иначе. В поездах я всегда беру верхнюю полку, она застелена, туда сразу можно улечься, разложив на полочку часы, мобильный, книгу, поставив рядом ноутбук — вдруг пригодится. На поездах я обычно езжу ночами, чтоб не тратить световой день на передвижение. Я сразу раздеваюсь и ложусь, натянув на себя простыню. Некоторое время, минут 15, читаю, потом накрываюсь с головою простыней и до свидания. По утрам в поездах я всегда встаю раньше всех и часто удивляюсь, что люди могут всерьез спать до девяти утра или даже до одинадцати. Особенно удивляюсь, когда женщины так много спят. Мои бабушки, моя мать, моя жена, мои дочери — все и всегда встают очень рано: женщина должна контролировать все, в том числе тот момент, когда просыпается мужчина. Я с детства думал, что это такой непреложный закон, но в поездах понял, что в мире часто бывает иначе. Наверное, эти женщины отсыпаются после своей суеты вокруг мужей, детей, отцов? Ну, быть может. Действительно, для человека с более-менее нормальной психикой перемещение в пространстве — отличный способ отдохнуть. Я спал над всей территорией России, спал по дороге к Мурманску, по пути к Владивостоку, по дороге к Калининграду, по пути к Махачкале. Когда мы летели в Грозный, на первую чеченскую, я тоже спал: а чего делать еще? Вдруг там спать не дадут больше. Когда я просыпаюсь и просыпаются все остальные, я всегда удивляюсь, что пассажиры в самолете или в том же самом поезде за редчайшими исключениями просто сидят. Они не берут прессу, которую предлагают на входе в самолет, не пользуются журналами Аэрофлота и газетами Российских железных дорог, не возят с собою книжек и даже со своих неизменных телефонов не читают. Сидят, думают. «Что за мысли у всех этих людей?» — безуспешно пытаюсь догадаться я. Мне искренне кажется, что процесс размышления в целом деятельный: ты думаешь, когда что-то совершаешь или когда работаешь с чужим текстом. Твой мозг в такие минуты заводится, как мотор. Во все остальное время недвижимый человек залипает, как муха в янтаре. Быть может, мухе кажется, что она думает, но она просто залипла. Я не хочу никого осуждать за это, но я правда не понимаю, что такое может надумать целый самолет или целый поезд и во что потом выливаются эти удивительные мысли, как они меняют мир. В этом смысле лично меня успокаивает московское метро: не само перемещение в нем, а количество находящихся там читающих людей. Такое ощущение, что столичное метро — этой библиотечный филиал. В каждом вагоне обязательно имеется пять-семь читающих граждан. А то и дюжина. В московском метро водятся хорошие люди, думающие в процессе работы мозга, а не во время переведения мозга в полуспящий режим. Зато в столице собрались самые жестокие, безнравственные и невоспитанные водители мира.

Я неплохо езжу на машине и могу в случае необходимости навязывать окружающим свою волю. Я знаком с негласными правилами перемещения в другой ряд, я знаю, как вести себя с людьми разных возрастов, полов и конфессий, когда они едут рядом. Но в столице эти правила не работают или едва работают. Столица вечно опаздывает, не желает ничем и ни с кем делиться. Я не люблю ездить по Москве на машине. Я люблю из нее уезжать.

Мимо собора Василия Блаженного я выехал в сторону Донецка и — вперед. 1300 километров, в основном по отличной, безупречной, великолепной трассе, — мне это нравится. В пути можно прослушать много новой музыки, моя машина — это музыкальная шкатулка, передвижение в машине — моя страсть. Я чувствую себя так, словно меня вместе с моим четвероногим товарищем выпустили из лука — и теперь я лечу.

Днем ездить лучше, чем ночью, хотя и ночью тоже можно. Прошлый раз, вырвавшись из Донецка на три дня, я понял, что так сильно хочу к детям, что не могу остановить себя. Проспав три часа, я выехал в наибодрейшем состоянии духа. Мне оставалось всего 1600 с чем-то километров до моих самых ненаглядных людей. Я врубил навигатор и дал себе обещание смотреть на него пореже. Я стараюсь так просчитать время, чтоб посмотреть на экран навигатора, когда взята очередная сотня. Характер обычно не удается выдержать, и я кошусь на него, когда проезжаю из очередной сотни километров 95–97. И вот блаженный момент: навигатор вдруг вместо недавних 903 — до моего подъезда — показывает 899. И тогда я себе говорю: ерунда осталась — 800 с копейками. Еще через 100, видя на навигаторе 799, я повторяю себе всю ту же шутку, которую как шутку не воспринимаю: осталось 700 с копейками — чего тут ехать, рукой подать. К ночи я, естественно, начинаю уставать и приступаю к издевательству над организмом. Я покупаю на заправке сразу же кофе, пепси и какой-нибудь отвратительный энергетик, все это разом выпиваю — и снова на взлет.

Последний раз я подъезжал к своему городу уже глубокой ночью. На дороге была суета — кто-то вылетел в кювет, я видел, что все живы и бодры, но сам остановился помочь, хотя ехал уже 16 часов. За 15 минут я вытащил из кювета пьяного молодого дурака, поругавшегося с женой и по этому поводу помчавшегося навстречу приключениям. И затем я тронулся дальше. Километров за 30 до Нижнего Новгорода — 22 часа в пути, после трех часов сна — я отчетливо увидел, как на дорогу выбегают, размахивая огромными жезлами, золотые гаишники. Золото струилось в свете фонарей, и двигались стражи дорог немного по-над асфальтом, как инопланетяне. Притормаживая, я осознавал, что гаишники мне кажутся. Их нет. За 10 километров до въезда в город я увидел издалека какую-то странную аварию: столкнулись не машины, а что-то вроде динозавра с другом динозавром: возможно, их перевозили в фурах, и они выбрались оттуда, а фуры уехали. Но динозавров тоже не было. Я вышел на улицу, протер лицо снегом и понял, что это очень глупо — проехать огромный кусок России и лечь спать в часе ходу от дома, где живут мои дети. В пять утра я наконец явился в дом, весь прокуренный и прокофеиненный. В семь утра я услышал их голоса и поспешил их обнять. Мы так долго обнимались, что спать я больше не лег. Мы сразу поехали за подарками, а потом в кафе. В нашей машине громко играла музыка. Мы были счастливы. Все-таки иногда мне нравится прогресс. Скорость — это близость. Скорость — это преодоление сиротства. Через полтора дня я встал утром, прогрел машину и открутил пространство в обратную сторону. Надо осваивать новые виды передвижения и новые виды транспорта. Об этом мы поговорим в следующий раз. Если кому-то интересно. А это интересно.

(no subject)

Эротика от этого придурка Лойко (украинский писатель, автор романа "Аэропорт", про киборгов), ловите.
"Они лежали, прижавшись друг к другу, двадцатидвухлетняя девушка и мужчина вдвое старше ее. Она обняла его рукой и положила ногу ему на бедро, чуть подальше бедра... Она слушала, как азбукой Морзе бьется его сердце, и тут зазвонил его мобильный".
Куда это подальше бедра она положила свою ногу? Где это?
И сердце у него бьётся азбукой Морзе. Аритмия, атас. Укатала старика, а ему ещё в аэропорту сражаться. Ногу отложила подальше его бедра. Впрочем, он тоже, может, бедро отложил. Подальше от её ноги. Лежит всё разбросанное по кровати.

(no subject)

Всякий раз, когда самолёт садится, и нам говорят: "Дамы и господа... так и так" - я чувствую лёгкий привкус абсурда. Ну, нет в самолёте ни одного человека, который подходит под определение "господин". И "дам" тоже нет.
Может, лучшие "дорогие друзья"? "Уважаемые пассажиры"? Где мы научились этой пошлятине? Как у Ильфа-Петрова себя чувствуешь всё время. Где Кися Воробьянинов должен рядом сидеть.