Вы это читаете, вы
Вы вот возмущаетесь, дорогие друзья, действительно чудовищными стихами Быкова про несчастную Лизу. Не очень ясно, что ещё нового можно понять про Дмитрия Львовича после его признания о том, что парад, устроенный Порошенко 9 мая в Киеве — откуда танки поехали прямиком на Донбасс — это такая вещь о которой «можно спорить», а 68 пленных, которых Захарченко прогнал по улицам в том же мае Донецка — это безусловная «мерзость».
Представления о морали у нас совсем разные и мосточки с бережка на бережок поломались. Можно ножку сломать, идучи в гости.
Но речь ведь не об этом. Вы же сами всё это и читаете, вас же никто не принуждает. Сколько там просмотров у этого стихотворения на сайте? Тысяч 200? Ну и у следующего будет 150. И потом ещё 250 тысяч. Вы это читаете, вы.
А вот вам Анна Долгарева, замечательная поэтесса, поэт, поэтка, как угодно — которая после гибели любимого, командира батареи, поехала сама на Донбасс. Журналистской, медсестрой, кем угодно. Человеком. И работает там.
Почитайте стихи про живое, человеческое, вечное. Что вам стоит. Раз в год хотя бы.
***
В город пришла война.
В город ложатся мины.
В городе разорвало водопровод,
и течет вода мутным потоком длинным,
и людская кровь, с ней смешиваясь, течет.
А Серега – не воин и не герой.
Серега обычный парень.
Просто делает свою работу, чинит водопровод.
Под обстрелом, под жарким и душным паром.
И вода, смешавшись с кровью, по улицам все течет.
И, конечно, одна из мин
становится для него последней.
И Серега встает, отряхиваясь от крови,
и идет, и сияние у него по следу,
и от осколка дырочка у брови.
И Серега приходит в рай – а куда еще?
Тень с земли силуэт у него чернит.
И говорит он: «Господи, у тебя тут течет,
кровавый дождь отсюда течет,
давай попробую починить».
***
Привыкали к жизни. Привыкнем к смерти.
К безымянным крестикам, к прочим верте-
лам, уготовленным ныне живущим,
сообразно рангам, на свете сущим.
Уходя, не ври, что вернешься скоро.
Привыкали к жизни. Теперь – к дозорам.
Отличать зенитку от миномета
по разрывам снарядов за два километра.
Но всю жизнь – всю жизнь! – привыкали к жизни,
к колебаниям курсов, к дороговизне,
привыкали и к бедности, и к изобилью,
и совсем забыли про смерть, забыли.
Привыкали жить и верить любимым,
и не верить в смерть. Пролетали мимо
сводки новостей, прогнозы погоды.
Привыкали жить, не считая годы.
Чернозема вкус касается губ.
Чернозема хватит и вширь, и вглубь.
Я пишу землей по треснувшим окнам:
«Ничего, ничего. Ко всему привыкнем».
***
Для тех, кто погиб в бою,
есть специальный рай,
где не надо просыпаться по крику «Вставай»,
где вражеская не прет пехота,
не утюжит прицельно арта,
где нет дурака-замполита,
штабных бумаг,
вообще ни черта
из земного страшного;
и в обед
борщ с картошкой жареной вместо галет.
В какой-то момент
он стучит по столу специального ангела такого в погонах,
строгого ангела, увиденного впервые,
говорит: да сами ебитесь тут в этом сонном
омуте; я требую увольнительную на боевые.
Ангел что-то чертит в блокноте пальцем.
Он говорит: я понимаю,
вам неважно, кто там у меня остался,
но имейте ж совесть, мать вашу в рот,
там же до сих пор-то война идет.
Ему вежливо объясняют: все это не по правилам,
как бы самого окончательно не угробило.
Понимаете, говорят ему, мертвые там ничего не могут,
это не я придумал, не сердитесь вы, ради бога,
просто у вас там совсем ничего не будет,
ну зачем вам все это видеть,
как цветком распускается мина,
как гибнут люди,
вы ведь уже разучились
быть,
любить,
ненавидеть,
то есть,
когда ваши там будут с жизнью прощаться,
вы вообще не сможете
ну никак
вмешаться.
Он стучит по столу,
разбивается чашка,
у ангела порезаны пальцы.
в крови у него пальцы,
и ангел крылом машет,
бормочет под нос: «да черт с ним».
Следующий кадр: терриконы,
на заднем плане поля весенние,
пехота идет в наступление,
миномет пашет,
молодой парень над ухом слышит
непонятное бормотание
и удар,
словно сзади толкнули:
обернуться необходимо.
Оборачивается,
и пуля
пролетает мимо.
***
На самом деле,
бог нас оставил всех,
в каждом селе и городе;
этот век
объявлен отпуском бога,
и черный снег
замел в феврале поля и покровы рек.
Но этот город,
партизаном засевший в степи,
сказал, что к нему известия не дошли,
сказал, что лучше он превратится в пыль,
в траву, и пепел, и соль земли,
но будет жить,
весь город,
и стар, и мал,
как будто бог их ни разу не оставлял,
как будто никто их ни разу не предавал.
И с неба падают черные лепестки,
и воды отравлены здесь у каждой реки,
но город живет,
обнимая детей своих,
как будто бог
никогда не оставил их,
и бог никогда не оставил их.
Представления о морали у нас совсем разные и мосточки с бережка на бережок поломались. Можно ножку сломать, идучи в гости.
Но речь ведь не об этом. Вы же сами всё это и читаете, вас же никто не принуждает. Сколько там просмотров у этого стихотворения на сайте? Тысяч 200? Ну и у следующего будет 150. И потом ещё 250 тысяч. Вы это читаете, вы.
А вот вам Анна Долгарева, замечательная поэтесса, поэт, поэтка, как угодно — которая после гибели любимого, командира батареи, поехала сама на Донбасс. Журналистской, медсестрой, кем угодно. Человеком. И работает там.
Почитайте стихи про живое, человеческое, вечное. Что вам стоит. Раз в год хотя бы.
***
В город пришла война.
В город ложатся мины.
В городе разорвало водопровод,
и течет вода мутным потоком длинным,
и людская кровь, с ней смешиваясь, течет.
А Серега – не воин и не герой.
Серега обычный парень.
Просто делает свою работу, чинит водопровод.
Под обстрелом, под жарким и душным паром.
И вода, смешавшись с кровью, по улицам все течет.
И, конечно, одна из мин
становится для него последней.
И Серега встает, отряхиваясь от крови,
и идет, и сияние у него по следу,
и от осколка дырочка у брови.
И Серега приходит в рай – а куда еще?
Тень с земли силуэт у него чернит.
И говорит он: «Господи, у тебя тут течет,
кровавый дождь отсюда течет,
давай попробую починить».
***
Привыкали к жизни. Привыкнем к смерти.
К безымянным крестикам, к прочим верте-
лам, уготовленным ныне живущим,
сообразно рангам, на свете сущим.
Уходя, не ври, что вернешься скоро.
Привыкали к жизни. Теперь – к дозорам.
Отличать зенитку от миномета
по разрывам снарядов за два километра.
Но всю жизнь – всю жизнь! – привыкали к жизни,
к колебаниям курсов, к дороговизне,
привыкали и к бедности, и к изобилью,
и совсем забыли про смерть, забыли.
Привыкали жить и верить любимым,
и не верить в смерть. Пролетали мимо
сводки новостей, прогнозы погоды.
Привыкали жить, не считая годы.
Чернозема вкус касается губ.
Чернозема хватит и вширь, и вглубь.
Я пишу землей по треснувшим окнам:
«Ничего, ничего. Ко всему привыкнем».
***
Для тех, кто погиб в бою,
есть специальный рай,
где не надо просыпаться по крику «Вставай»,
где вражеская не прет пехота,
не утюжит прицельно арта,
где нет дурака-замполита,
штабных бумаг,
вообще ни черта
из земного страшного;
и в обед
борщ с картошкой жареной вместо галет.
В какой-то момент
он стучит по столу специального ангела такого в погонах,
строгого ангела, увиденного впервые,
говорит: да сами ебитесь тут в этом сонном
омуте; я требую увольнительную на боевые.
Ангел что-то чертит в блокноте пальцем.
Он говорит: я понимаю,
вам неважно, кто там у меня остался,
но имейте ж совесть, мать вашу в рот,
там же до сих пор-то война идет.
Ему вежливо объясняют: все это не по правилам,
как бы самого окончательно не угробило.
Понимаете, говорят ему, мертвые там ничего не могут,
это не я придумал, не сердитесь вы, ради бога,
просто у вас там совсем ничего не будет,
ну зачем вам все это видеть,
как цветком распускается мина,
как гибнут люди,
вы ведь уже разучились
быть,
любить,
ненавидеть,
то есть,
когда ваши там будут с жизнью прощаться,
вы вообще не сможете
ну никак
вмешаться.
Он стучит по столу,
разбивается чашка,
у ангела порезаны пальцы.
в крови у него пальцы,
и ангел крылом машет,
бормочет под нос: «да черт с ним».
Следующий кадр: терриконы,
на заднем плане поля весенние,
пехота идет в наступление,
миномет пашет,
молодой парень над ухом слышит
непонятное бормотание
и удар,
словно сзади толкнули:
обернуться необходимо.
Оборачивается,
и пуля
пролетает мимо.
***
На самом деле,
бог нас оставил всех,
в каждом селе и городе;
этот век
объявлен отпуском бога,
и черный снег
замел в феврале поля и покровы рек.
Но этот город,
партизаном засевший в степи,
сказал, что к нему известия не дошли,
сказал, что лучше он превратится в пыль,
в траву, и пепел, и соль земли,
но будет жить,
весь город,
и стар, и мал,
как будто бог их ни разу не оставлял,
как будто никто их ни разу не предавал.
И с неба падают черные лепестки,
и воды отравлены здесь у каждой реки,
но город живет,
обнимая детей своих,
как будто бог
никогда не оставил их,
и бог никогда не оставил их.
Убивать красную сволочь, а если не можешь, то хотя бы в меру сил вредить ей - это не "можно спорить", а разумно и достойно во всех отношениях.
Быть красной сволочью или помогать ей - значит заслуживать безусловного придания смерти. По, возможности, позорной и мучительной.
Очевидно же всё!
Стишата унтер-прапорщицкой вдовы - полное говно.
Стихи поэта Быкова теряют, когда они подписаны именем Коровин
Я решил на опыте проверить, смогут ли литературные редакторы распознать гениальное, когда оно разлучено со знаменитым именем. Для этого я послал в десять журналов стихи большого поэта и гражданина Дмитрия Быкова, подписанные именем Сергей Коровин. Через несколько дней я получил ответ из журнала «Новая юность»
Re: стихи
Здравствуйте, Сергей!
Спасибо за предложение и интерес к журналу.
Увы, мы не смогли для себя ничего выбрать.
Времени и сил!
Редакция НЮ
Больше я ответов не получил и, поэтому, через два месяца разослал напоминания. Журнал «Дружба народов» ответил следующее
Re: <Без темы>
Благодарим за внимание к нашему журналу, но стихи нас, к сожалению, не заинтересовали. Редакция
Затем пришёл ответ из журнала «Юность»
Re: <Без темы>
Уважаемый Сергей! Ваши стихи заинтересовали. Планируем их публикацию. От Вас требуется: фотография и биография. Ждем! Юность
Больше я не получил ни одного ответа. Результаты эксперимента таковы, что стихи большого поэта никто не узнал и только один из десяти журналов принял их к публикации. Напрашивается вывод, что эти стихи где-то на пограничном уровне: то-ли заслуживают публикации, то-ли нет.
Посланные стихи:
Что-нибудь следует делать со смертью
Как мы любим себя! Как жалеем!
Намечтал же себе Пастернак
Жизнь выше литературы, хотя скучнее стократ
Если б молодость знала и старость могла
Что нам делать, умеющим кофе варить
Завершая эксперимент я написал в редакции трёх ответивших мне журналов. Я расказал им, что я на самом деле им послал, и спросил, как такое получилось: одни не узнали классику, а другие даже отказали ей в публикации. Оправдаться сочла нужным только редакция «Новой юности». Это послание оказалось много длиннее первоначального короткого отказа, но суть его в том, что Быков не поэт, и что, согласно сайту «Журнальный зал», у него нет ни одной публикации в «Новой юности». Я посмотрел этот сайт и выяснил, что у половины подопытных журналов нет такого оправдания.
Первый известный мне эксперимент такого рода сделал в 1887 году анонимный корреспондент «St. James’s Gazette» с поэмой Джона Милтона . Подобные опыты с английской литературой повторили по крайней мере три раза. Об этом я напишу в следующей статье. В недавнем эксперименте я обнаружил, что люди не могут отличить стихи Пушкина от стихов его малоизвестного современника.
Михаил Симкин
2 августа 2014 г.
П.С. Прочитав вышестоящую заметку, редактор журнала "Воздух" разразился комментарием в своём ЖЖ
Пишут, что девять журналов из десяти отвергли безусловно гениальные стихи Дмитрия Быкова, посланные в редакцию ради эксперимента самотёком за подписью «Коровин». Включая журнал «Воздух». Полез проверять в архив электронной почты — не нашёл. Редакционная политика журнала «Воздух» в области самотёка состоит в том, что если присланное для печати не годится, но какой-то проблеск смысла в себе содержит, то письмо в архиве сохраняется (на случай, если автор спустя время напишет снова, чтобы можно было видеть динамику), а если не содержит никакого, то отправляется в корзину (ибо и жёсткий диск не резиновый).
Вот копии писем редактору журнала "Воздух". Они действительно были отправлены. Выходит, что редактор не нашёл в стихах Быкова даже проблеска смысла.
Михаил Симкин
11 августа 2014 г.
http://ecclesiastes911.net/ru/bykovin/
Re: да, очень донецкий стих
Edited at 2016-02-06 09:29 (UTC)
" Это ж все наши тайные грёзы, потаенные влажные сны, донный пласт эротической прозы о свершениях русской весны, мастурбация тайных героев, воспалённого мозга цистит — что, кошмар на планете устроив, за своё одиночество мстит! Это вы, не видавшие воли, все орете, планете на смех: «Все насилуют нас!» — для того ли, чтоб вернее насиловать всех
Вы Россию, как бедную Лизу, героиню сплошных порнодрам, двадцать лет наклоняете книзу, чтоб насиловать в голову прям."
еврейская девочка, но тоже россиянка
И чем моя хуже вашей?
Два мира - две судбы
А Анне не повезло. Ее угораздило проживать в регионе, где война за национальное величие идет в настоящее время и конца ей, проклятой, не видно. Поэтому она сама пишет мрачные стихи про войну, Бога, обстрелы и смерть.