November 28th, 2019

(no subject)

Актёр Михаил Ефремов:

"Я никогда себя русским не считал. По отцу я мордва. А по маминой линии - чуваш. Более того, я прямой потомок Ивана Яковлева, человека, который перевел Библию на чувашский язык. Который был заместителем Ильи Ульянова, отца Ленина. Это наша семейная гордость".

Так бы сразу и сказал.
Но.
Помните, у Есенина:

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,
Нипочем ей страх.
И идут по той дороге люди,
Люди в кандалах.

Или:

Край мой! Любимая Русь и Мордва!
Притчею мглы ты, как прежде, жива.
Нежно под трепетом ангельских крыл
Звонят кресты безымянных могил.

И, наконец:

Размахнулось поле русских пашен,
То трава, то снег.
Все равно, литвин я иль чувашин,
Крест мой как у всех.

Есенин, как мы видим, не разделяет чувашей, мордву и русских - у всех общий крест, это всё одна Родина, одна пашня. Собственно, так большинство представителей этих народов и думает.
А у Миши Ефремова (он так думает) - другая пашня.
Ну и ладно.

Зато он честный.
Славно было бы, если б теперь все "граждане поэты" друг за другом стали бы признаваться: "Русским я себя никогда не считал".
Все вопросы сразу снимутся.

(no subject)

ОБНОВЛЕНИЯ В СООБЩЕСТВЕ "СТЕПАН РАЗИН".

https://vk.com/public188953416

"Запорожцы пишут письмо турецкому султану" - великая картина, но несколько, прямо говоря, неправдоподобная.
XVII век - казаки в это время являются по большей части пиратами. Они ходят на Крым, к Царьграду по несколько раз в год. Ходят на маленьких лодках - и при этом атакуют огромные, высоченные суда, так называемые, "каторги". Закидывают верёвки с крюками и стремительно забираются на борт, и всех вырезают. Либо, ночь пересидев в укрытии, ранним утром влетают в крымские прибрежные города и беспощадно грабят всех. Иногда штурмуют города - опять же забираясь на стены, штурмуя.
И теперь вообразите себе таких огромных казаков, что изображены Репиным (как минимум, их двое на картине) в подобной ситуации.
Они не заберутся по верёвке на высоченную "каторгу". Они не смогут ранним утром на бешеной скорости обежать десяток другой крымских богатых домов, где надо перелезать через заборы и вваливаться в окна. Таких казаков быть не могло в принципе. Казаки XVII века были сухощавые, высушенные, истощённые походами, стремительные, лёгкие, как их лодки, как их атаки.
Репин писал казаков-малоросов своего времени. Отъевшихся на сале.
Однако инерция написанного им была столь велика, что последующие художники раз за разом изображают казаков XVII века, как здоровых бугаёв. Я видел несколько таких картин в Новочеркасском музее казачества. Это ошибка. Достаточно забавная. И очень фактурная.
Правда искусства здесь выше моей банальной правды. Но втайне знайте, что всё было чуть иначе.

(no subject)

Сегодня родился мой любимый братечка Колёк. Запечатлённый во многих моих рассказах, как Валёк.
Колёк, обожаю.
На фото: Коля вместе с Андреем Мерзликиным отпугивает злых духов святой водой, что-то рассказывает Анту (25-17) и думает о вечном в компании Саши Скляра и Василия Авченко. Дело происходит на Керженце.



(no subject)

Сегодня родился Александр Блок. Гений.

Фрагмент моей книжки "Есенин. Обещая встречу впереди".

"Есенин научится у Блока городской музыке. «Москва кабацкая» — это, конечно же, цикл романсов (хотя там гармонист «пальцы льёт волной»). Это — Блок с его кабаками и вконец опустившимися незнакомками («Излюбили тебя, измызгали…» — а с Блоком, тварь такая, ещё таинственной была, ещё надушенной, туманной). «Чёрный человек» — тоже, безусловно, Блок (интонационно — «Да, я мёртв», а смыслово — частая у Блока тема двойников).
Наконец, главное. Последние годы, при всём непрестанном пьяном мандраже и гонке куда-то, в чём-то главном — в стихах, во взгляде — Есенина всякий раз, когда он бывал трезвым хотя бы час, характеризовала стоическая предсмертная несуетность. Столь же несуетно в преддверии смерти вели себя и Пушкин, и Лермонтов; но они были сотню лет назад, а Блок —только что, почти на глазах. Он показал, как это делается.
Связь Есенина и Блока была незримой, но неотвязной. Блок будто бы проводил Есенина через всю его жизнь. В своё время Блок встретил его из Москвы, — «чистого, звонкого, голосистого» (блоковские эпитеты). Теперь приходила пора встретить его снова: без чистоты, без звона, без голоса. Это ничего. Это жизнь. Это смерть".