November 14th, 2019

(no subject)

Ну, что, работает.
А вы говорите: власть нас не слышит.
Слышит иногда.
Итак.
"Спикер Государственной думы Вячеслав Володин после выступления писателя Захара Прилепина с открытым письмом к губернатору Валерию Радаева, в котором он просит сделать все возможное для сохранения Дома офицеров в Энгельсе, прокомментировал ситуацию, сложившуюся с историческим зданием в "Летке". Ранее парламентарий от комментариев по этой теме воздерживался, несмотря на мнения общественников, архитекторов и блогеров о том, что здание находится в состоянии доступном для реставрации".

Вчера с губернатором Свердловской области, Рыжим и Кормильцевым - случай первый.
Сегодня - вот.

https://om-saratov.ru/culture/14-november-2019-i79799-raboty-po-soxraneniu-engel?fbclid=IwAR2Hvn2-GaEF1UvR4zlLzFKeNjM7W-F20SOI8iCqS1ti1GYZk5fzkRq-Lho

(no subject)

Тут некоторые жители Ебурга рассержены, что я лезу в "их" "городские" дела, говоря о Рыжем и Кормильцеве, что конечно несколько абсурдно, потому что это наша страна, наша поэзия, наша культура. Эдак у нас москвичи восстанут и скажут: не суйте нам своего Есенина, Шолохова и Шукшина, пусть ставят где хотят, а тут наш город.
В общем, плюс один и он очевиден. У нас десятки СМИ третий день пишут о поэтах и о поэзии. Сотни тысяч людей узнали о поэзии Бориса Рыжего и вспомнили о Кормильцеве.
Это отличный результат.
Помощница губернатора Свердловской области помогла найти ему подходящее стихотворение, чтоб он выставил его в своём блоге.
Вице-губернатор, который сказал, что Высоцкого знает и любит больше Рыжего с Кормильцевым, дал пространный комментарий, что находит ситуацию нормальной, и не против, в сущности, появления скверов или улиц имени Рыжего или Кормильцева, если всё сложится.
И на меня он не сердится.
Ну и я на него тоже. Прошу прощения у всех за некоторую резкость и полемический задор.

(no subject)

Любимые стихи Бориса Рыжего.

***
А иногда отец мне говорил,
что видит про утиную охоту
сны с продолженьем: лодка и двустволка.
И озеро, где каждый островок
ему знаком. Он говорил: не видел
я озера такого наяву
прозрачного, какая там охота!
Представь себе… А впрочем, что ты знаешь
про наши про охотничьи дела!

Скучая, я вставал из-за стола
и шел читать какого-нибудь Кафку,
жалеть себя и сочинять стихи
под Бродского, о том, что человек,
конечно, одиночество в квадрате,
нет, в кубе. Или нехотя звонил
замужней дуре, любящей стихи
под Бродского, а заодно меня —
какой-то экзотической любовью.

Прощай, любовь! Прошло десятилетье.
Ты подурнела, я похорошел,
и снов моих ты больше не хозяйка.
Я за отца досматриваю сны:
прозрачным этим озером блуждаю
на лодочке дюралевой с двустволкой,
любовно огибаю камыши,
чучела расставляю, маскируюсь
и жду, и не промахиваюсь, точно
стреляю, что сомнительно для сна.
Что, повторюсь, сомнительно для сна,
но это только сон и не иначе,
я понимаю это до конца.
И всякий раз, не повстречав отца,
я просыпаюсь, оттого что плачу.

* * *
Я помню всё, хоть многое забыл —
разболтанную школьную ватагу.
Мы к Первомаю замутили брагу,
я из канистры первым пригубил.
Я помню час, когда ногами нас
за буйство избивали демонстранты.
Ах, музыка, ах, розовые банты.
О, раньше было лучше, чем сейчас —
по-доброму, с улыбкой, как во сне.
И чудом не потухла папироска.
Мы все лежим на площади Свердловска,
где памятник поставят только мне.

***
Над саквояжем в черной арке
всю ночь играл саксофонист.
Пропойца на скамейке в парке
спал, подстелив газетный лист.

Я тоже стану музыкантом
и буду, если не умру,
в рубахе белой с черным бантом
играть ночами, на ветру.

Чтоб, улыбаясь, спал пропойца
под небом, выпитым до дна.
Спи, ни о чем не беспокойся,
есть только музыка одна.


* * *
Ордена и аксельбанты
в красном бархате лежат,
и бухие музыканты
в трубы мятые трубят.
В трубы мятые трубили,
отставного хоронили
адмирала на заре,
все рыдали во дворе.
И на похороны эти
местный даун,
дурень Петя,
восхищённый и немой,
любовался сам не свой.
Он поднёс ладонь к виску.
Он кривил улыбкой губы.
Он смотрел на эти трубы,
слушал эту музыку ’ .
А когда он умер тоже,
не играло ни хрена,
тишина, помилуй, Боже,
плохо, если тишина.
Кабы был постарше я,
забашлял бы девкам в морге,
прикупил бы в Военторге
я военного шмотья.
Заплатил бы, попросил бы,
занял бы, уговорил
бы, с музоном бы решил бы,
Петю, бля, похоронил.

***
Весьма поэт, изрядный критик, картежник, дуэлянт,
политик, тебе я отвечаю вновь: пожары вычурной Варшавы,
низкопоклонной шляхты кровь — сперва СИМВО ЛЫ НАШЕЙ СЛАВЫ,
потом — убитая любовь, униженные генералы и оскверненные подвалы:
где пили шляхтичи вино, там ссали русские капралы!
Хотелось бы помягче, но, увы, не об любви кино.

О славе!
Горько и невкусно. Поручик мой, мне стало грустно,
когда с обратной стороны мне вышло лицезреть искусство.
Тем менее на мне вины, чем более подонков в штабе.

Стреляться? Почему бы нет! Он прострелил мой эполет,
стреляя первым. Я внакладе. «Борис Борисыч, пистолет
ваш будет, видимо, без пули…» — вечор мне ангелы шепнули.
Вместо того чтоб поменять, я попросту не стал стрелять.
Чтоб тупо не чихать от дыма.
Мой друг, поэзия делима, как Польша. Жесткое кино.
Но все, что мягкое, — говно.

***
Синий свет в коридоре больничном,
лунный свет за больничным окном.
Надо думать о самом обычном,
надо думать о самом простом.
Третьи сутки ломает цыгана,
просто нечем цыгану помочь.
Воду ржавую хлещешь из крана,
и не спится, и бродишь всю ночь
коридором больничным при свете
синем-синем, глядишь за окно.
Как же мало ты прожил на свете,
неужели тебе всё равно?
(Дочитаю печальную книгу,
что забыта другим впопыхах.
И действительно музыку Грига
на вставных наиграю зубах.)
Да, плевать, но бывает порою.
Всё равно, но порой, иногда
я глаза на минуту закрою,
и открою потом, и тогда,
обхвативши руками коленки,
размышляю о смерти всерьёз,
тупо пялясь в больничную стенку
с нарисованной рощей берёз.

(no subject)

Тут один буйствующий противник Рыжего радикально выступает против по той причине, что Рыжий "суицидник". Надо бы посносить все памятники Маяковскому, Есенину, Цветаевой и Гаршину. А то наставили, понимаешь.
Надо здоровым людям ставить. Со здоровой печенью.
Если чуть серьёзней - Ипатьевский дом снесли, Ельцин-центр построили: это всё ничего, живём.
А сквер имени Рыжего - иные просто сжечь готовы.
Люди, чего вы злые такие?
Я ж просто предложил. Сами решите, сами.
Будет у вас Ельцин-центр без сквера Рыжего. Всё как надо.
И высотка Высоцкого. Даром, что Владимир Семёнович был наркоман и по сути тот ещё суицидник. Загнал себя и в общем убил, залил, затравил, заморил. Что уж скрывать-то.

(no subject)

(к вопросу о Рыжем)
Или вот ещё в Сасово (Рязанская область!) памятник суициднику Хемингуэю стоит. Верней, сидит.
Снести к чертям этого алкоголика, развратника и убийцу зверей, застрелившего ещё и себя к тому же.
Кому только в голову пришло… Поди, не спросили у селян-то. Как они к Хемингуэю относятся, что больше любят - про парижский праздник, который всегда с тобой, или рассказ "Убийцы".

(no subject)

БОРИС РЫЖИЙ: "В ЭТИ РУКИ БЫ НАДЁЖНЫЙ АВТОМАТ..."

И ещё пару стихотворений Бориса Рыжего в качестве привета помощнице губернатора, предложившей ему выставить стихи Рыжего со словами «Никого никогда не убью» - как бы в пику «убийце» Прилепину.
Дело в том, что у истинной русской поэзии вообще плохо и с пацифизмом, да и вообще с гуманностью – но только в либеральном изводе этого понятия. Русские поэты - они про другое.
И когда пытаешься русского поэта за коготок ухватить, он может развернуться и клювиком клюнуть в лапку.
Аккуратнее.

***

…в эти руки бы надежный автомат,
в эту глотку бы спиртяги с матюком.
Боже правый, почему я не солдат,
с желтой пчелкой, легкой пулей не знаком?
Представляю, как жужжала бы она,
как летела бы навылет через грудь.
Как бы плакала великая страна, —
провожала сквозь себя в последний путь.
Ну какую должен песню я сложить,
чтобы ты меня однажды отпустил
просто гибнуть до последнего и жить —
от стихов твоих, от звезд твоих, могил?

***
Что махновцы, вошли красиво
в незатейливый город N.
По трактирам хлебали пиво
да актерок несли со сцен.

Чем оправдывалось все это?
Тем оправдывалось, что есть
за душой полтора сонета,
сумасшедшинка, искра, спесь.

Обыватели, эпигоны,
марш в унылые конуры!
Пластилиновые погоны,
револьверы из фанеры.

Вы, любители истуканов,
прячьтесь дома по вечерам.
мы гуляем, палим с наганов
да по газовым фонарям.

Чем оправдывается это?
Тем, что завтра на смертный бой
выйдем трезвые до рассвета,
не вернется никто домой.

Други-недруги. Шило-мыло.
Расплескался по ветру флаг.
А всегда только так и было.
И вовеки пребудет так:

вы — стоящие на балконе
жизни — умники, дураки.
Мы — восхода на алом фоне
исчезающие полки.

(no subject)

Теперь по поводу Гасана Гусейнова, "клоачного русского" и всех последующих событий.
В Высшую школу экономики, где работает Гусейнов, пришла комиссия по этике, которая в итоге чуть ли не извиняется перед ним.
Группы писателей пишут традиционные письма в его поддержку, пугая, естественно, советским деспотизмом, который вот-вот вернётся. Письма эти подписаны (могу угадывать имена с закрытыми глазами) Улицкой, Шендеровичем, Рубинштейном, Драгунским (далее примерно сто ничего не говорящих фамилий, - зато список, практически поимённо, совпадает с теми подписями, что стояли в своё время под коллективным требованием вернуть Крым Украине и вообще "остановить имперскую агрессию").
Короче, ничего нового.
Если по существу: русские люди говорят на обычном, вовсе не клоачном, а самом обычном русском языке. Если он "клоачный" - то он был столь же "клоачным" и в начале двадцатого века, и в девятнадцатом, и в семнадцатом (я как раз им и народным театром, и смеховой культурой того века занимаюсь, и немного понимаю о чём говорю).
За высказыванием Гусейнова стоит самый элементарный - давайте называть вещими своими именами, - социальный расизм. Я со слуха худо-бедно понимаю английскую речь, и, пожив в США, или бывая в английских барах, совершенно спокойно констатирую: ребята, наши мужицкие разговоры иной раз куда умнее.
На их ток-шоу царит иной раз та же разнузданность, что и у нас, но, право слово, периодически разговоры в нашей любой телестудии достигают такого интеллектуального накала, что диву даёшься.
И если Гусейнову не нравятся сами темы обсуждения, то, может, он всерьёз считает, что, скажем, украинское телевидение - умнее? И говорят там на какой-то удивительной небесной мове?
Короче, Гусейнова просто, как по Хармсу, "тошнит".
От всей этой клоаки - с этими лицами, с этими речами, с этим всем.
И здесь возникает один резонный вопрос: если человеку так тошно - так пусть освободит себя от этого. Зачем тебе это клоачное государство, которое платит тебе клоачную зарплату, к тому же. Чтоб делиться со студентами своими ощущениями от этой клоаки?
Ну, не знаю, в общем.
Это нездоровая ситуация. Ни для кого не секрет, что ВШЭ - поставщик тех самых кадров, для которых весь этот наш крымнаш, все эти берёзки и осинки, все эти танки и бессмертные полки - стыд и ужас.
Хотелось бы, знаете, получить на выходе экономистов с чуть более сложными представлениями об "этой стране".