Сегодня день рождения Игоря Северянина. В юности я был влюблён в этого поэта. Сначала я полюбил, как рязанский деревенский мальчик, само собой, Есенина. Потом родители переехали в город, и году в 1988 я влюбился в стихи Северянина. Их тогда не издавали, я находил их где только возможно и аккуратным почерком переписывал в толстую тетрадку. Даже портрет его нашёл и вклеил. Такое было детство у меня.
Несколько его стихов я до сих пор люблю, конечно. Хотя в целом он, увы, очень средний поэт. Но мне всё равно его ужасно жалко. Как детскую свою любовь.
Есенин-то как был гением, так и остался.
...и вот Северянин, да. Поздний, эмигрантский. Он потом, не сходя с места, в Россию вернулся. В СССР. И был счастлив этим.
***
Я сделал опыт. Он печален:
Чужой останется чужим.
Пора домой; залив зеркален,
Идет весна к дверям моим.
Еще одна весна. Быть может,
Уже последняя. Ну, что ж,
Она постичь душой поможет,
Чем дом покинутый хорош.
Имея свой, не строй другого.
Всегда довольствуйся одним.
Чужих освоить бестолково:
Чужой останется чужим.
Таллинн, 2 апреля 1936
А вот ранний. Вдруг не знаете. Которого обожали гимназистки и умеющие читать лавочники. И это, право слово, куда круче, чем нынешние "звёзды" для юношества.
***
Она на пальчиках привстала
И подарила губы мне.
Я целовал ее устало
В сырой осенней тишине.
И слезы капали беззвучно
В сырой осенней тишине.
Гас скучный день - и было скучно,
Как всё, что только не во сне.
...
Вроде бы, пошлость несусветная. Но что-то в этом есть совсем невинное и печальное. Я в детстве уже понимал, что никто ему свои губы не дарил, и на пальчиках не привставал. Придумал он это всё.
Несколько его стихов я до сих пор люблю, конечно. Хотя в целом он, увы, очень средний поэт. Но мне всё равно его ужасно жалко. Как детскую свою любовь.
Есенин-то как был гением, так и остался.
...и вот Северянин, да. Поздний, эмигрантский. Он потом, не сходя с места, в Россию вернулся. В СССР. И был счастлив этим.
***
Я сделал опыт. Он печален:
Чужой останется чужим.
Пора домой; залив зеркален,
Идет весна к дверям моим.
Еще одна весна. Быть может,
Уже последняя. Ну, что ж,
Она постичь душой поможет,
Чем дом покинутый хорош.
Имея свой, не строй другого.
Всегда довольствуйся одним.
Чужих освоить бестолково:
Чужой останется чужим.
Таллинн, 2 апреля 1936
А вот ранний. Вдруг не знаете. Которого обожали гимназистки и умеющие читать лавочники. И это, право слово, куда круче, чем нынешние "звёзды" для юношества.
***
Она на пальчиках привстала
И подарила губы мне.
Я целовал ее устало
В сырой осенней тишине.
И слезы капали беззвучно
В сырой осенней тишине.
Гас скучный день - и было скучно,
Как всё, что только не во сне.
...
Вроде бы, пошлость несусветная. Но что-то в этом есть совсем невинное и печальное. Я в детстве уже понимал, что никто ему свои губы не дарил, и на пальчиках не привставал. Придумал он это всё.
Мы двое к ней пришли, она была - чужою
Он с нею был знаком, а я представлен в этот час
Мне сдержанный привет, а сенбернару Джою
Уйти куда нибудь и не мешать - приказ
Салонный разговор, пригодный для аббата
Для доблестной ханжи (и столь же - для гетер)
А мы - уже не мы. Альфред и Травиата!
И вот уже театр, и вот уже партер
Так - входим в роли мы совсем непризвольно
Но режет сердце мне точёный комплимент
Как больно говорить, как нестерпимо больно
Когда предвидишь - вот любой, любой момент
И будет смято то, что было уже смято
Когда, где то как и где - теперь не всё равно ль
И в ужасе, в тоске - Альфред и Травиата -
Мы снова, как тогда, лелеем эту боль.
Тут и Брохес не нужен, само поётся.
Edited at 2018-05-16 02:04 (UTC)
Правительство, когда не чтит поэта
Великого, не чтит себя само
И на себя накладывает вето
К признанию и срамное клеймо…
Правительство, лишившее субсидий
Писателя, вошедшего в нужду,
Себя являет в непристойном виде
И вызывает в нём к себе вражду.
Правительство, грозящее цензурой
Мыслителю, должно позорно пасть.
Так, отчеканив яркий ямб цезурой,
Я хлёстко отчеканиваю власть.
А общество, смотрящее спокойно
На притесненье гениев своих,
Вандального правительства достойно,
И не мечтать ему о днях иных...
10-е годы - расцвет салонно-ресторанно-будуарной лирики с декламацией в соответствующих злачных местах. И Северянин был там самым-самым. Он так развивался. На стихи у него было особое чутье. Он в них отлично разбирался. Ведь не случайно то, что он преклонялся перед Константином Фофановым, а тот был вообще поэтом от Бога.
Просто влез в "формат", как теперь говорят, из которого очень непросто было выбраться. Его поэзия - это эстрадные мини-номера. Попса. Но и Моцарт (тоже гений) - попса своего века.
Ломка эстонского периода, кстати, очень интересна.
В характерном маньеризме?
Тот ведь все в придворные поэты набивался, и успешно. А наш со "старыми эстонками" заканчивал.
В БЛЕСТКОЙ ТЬМЕ
В смокингах, в шик опроборенные, великосветские олухи
В княжьей гостиной наструнились, лица свои оглупив:
Я улыбнулся натянуто, вспомнив сарказмно о порохе.
Скуку взорвал неожиданно нео-поэзный мотив.
Каждая строчка - пощечина. Голос мой - сплошь издевательство.
Рифмы слагаются в кукиши. Кажет язык ассонанс.
Я презираю вас пламенно, тусклые Ваши Сиятельства,
И, презирая, рассчитываю на мировой резонанс!
Блесткая аудитория, блеском ты зло отуманена!
Скрыт от тебя, недостойная, будущего горизонт!
Тусклые Ваши Сиятельства! Во времена Северянина
Следует знать, что за Пушкиным были и Блок, и Бальмонт!
1913
Певец революции
***
Народ оцарен! Царь низложен!
Свободно слово и печать!
Язык остер, как меч без ножен!
Жизнь новую пора начать!
Себя царями осознали
Еще недавние рабы:
Разбили вздорные скрижали
Веленьем солнечной судьбы!
Ты, единенье,- златосила,
Тобою свергнут строй гнилой!
Долой, что было зло и хило!
Долой позорное! Долой!
Долой вчерашняя явь злая:
Вся гнусь! Вся низость! Вся лукавь!
Долой эпоха Николая!
Да здравствует иная явь!
Да здравствует народ весенний,
Который вдруг себя обрел!
Перед тобой клоню колени,
Народ-поэт! Народ-орел!
8 марта 1917
***
...Мы русские республиканцы,—
Отсталым народам пример!
Пусть флагов пылают румянцы!
Сверкает в руках револьвер!
Победа! Победа! Победа!
Над каждым в России царем!
Победа — расплата за деда!
Да радуемся, да живем!
Столетья царями теснимы,
Прозрели в предвешние дни:
Во имя России любимой
Царь свергнут — и вот мы одни!
Труд, равенство, мир и свобода,
И песня, и кисть со стихом —
Отныне для счастья народа!
Да радуемся! да живем!
1917, Гатчина-Петроград
Edited at 2018-05-21 16:10 (UTC)
И будет вскоре весенний день,
И мы поедем домой, в Россию...
Ты шляпу шелковую надень:
Ты в ней особенно красива...
И будет праздник... большой, большой,
Каких и не было, пожалуй,
С тех пор, как создан весь шар земной,
Такой смешной и обветшалый...
И ты прошепчешь: "Мы не во сне?.."
Тебя со смехом ущипну я
И зарыдаю, молясь весне
И землю русскую целуя!
Ты потерял свою Россию.
Противопоставил ли стихию
Добра стихии мрачной зла?
Нет? Так умолкни: увела
Тебя судьба не без причины
В края неласковой чужбины.
Что толку охать и тужить -
Россию нужно заслужить!
1925
О России петь - что стремиться в храм
По лесным горам, полевым коврам...
О России петь - что весну встречать,
Что невесту ждать, что утешить мать...
О России петь - что тоску забыть,
Что Любовь любить, что бессмертным быть!
1925
Наступает весна... Вновь обычность ее необычна,
Неожиданна жданность и ясность слегка неясна.
И опять - о, опять! - все пахуче, цветочно и птично.
Даже в старой душе, даже в ней наступает весна!
Мох в еловом лесу засинел-забелел в перелесках.
О, подснежники, вы - обескрыленные голубки!
И опять в ущербленьях губчатых, коричневых, резких
Ядовитые ноздри свои раздувают сморчки.
И речонка безводная вновь многоводной рекою
Стала, рыбной безрыбная, сильной лишенная сил,
Соблазнительною, интересною стала такою,
Что, поверив в нее, я удилище вновь оснастил.
Я ушел на нее из прискучивших за зиму комнат,
Целодневно бродя вдоль извилин ее водяных,
Посещая один за другим завлекающий омут,
Где таятся лохи, но кто знает - в котором из них?
Этот лох, и сморчок, и подснежник незамысловатый,
Эта юнь, эта даль, что влекуще-озерна-лесна,
Все душе, упоеньем и радостью яркой объятой,
Говорит, что опять, что опять наступает весна!
Edited at 2018-05-22 11:21 (UTC)
Про...